22 грудня 2018

Юрий Гудумак. Синожаты и Каменци

Публикуемый текст представляет собой фрагмент из поэмы "Хорология" (2005), повествующей о двенадцати местностях родного для поэта ландшафта Яблоны. Синожаты и Каменци – имя одной из местностей.

Юрии Гудумакweb

  Отрешаясь от посредничества несущей плоскости, краски уподобляются звукам, когда, курящиеся и плывущие в знойном мареве августа, они проговариваются о выгорающей до оттенка соломенных сандалий траве и паленой лазури цвета затертых джинсов, о тающем, как остатки нательной росписи – акварели на меду, – розоватом крапе опадающих мальв. В виде равнодействующей они дают неизменно и неизбежно, как сказал бы Гораций, «…обрывки пурпура».   Исполненные величия несущей плоскости, тутошние холмы однажды уже были названы пурпуровыми, именно в этом, горациевом, смысле порождаемой ими словесности, а не цвета, – изящной ровно настолько, чтобы повиснуть в воздухе. На вопрос «Куда идешь?» доносящийся из пространства отголосок человеческого присутствия «Жатэ сино», перекручиваясь эхом, становится маркирован глагольным окончанием – «Синожаты».   Не столько субъект высказывания (ибо это даже не совсем его язык), сколько эхо ставит вопрос о месте, откуда оно говорит. Никогда не бывая экстерриториальным по отношению к своему звучанию-языку, возможно, именно потому, что устремлено к какому-то из его пределов – «пению лесному», «тишине степной», эхо является естественным описанием тишины. Фонетически трансформируя изначальное выражение в имя собственное некоей местности, оно одновременно представляет собой процесс ее разыменования и, вырождаясь в лепет, заканчивается молчанием.   Вот так изогипсы, в совокупности отображающие рельеф местности, легко представить в виде изоглосс, превращающих местность в своего рода лингвистическую территорию и языковой феномен – в линии, описывающие область, где этот феномен высказывается. Или, точнее, – не высказывается.   Прецедент «невысказывания» как раз-то и объясняет, почему эти линии не столько «видятся» или «слышатся», сколько домысливаются. И насколько теперь хватает «взгляда» (и «слуха») вообще – «предел языка – это Вещь в своей немоте: видение». Не обязательно как изъятость из делезовского определения, видение есть не что иное, как Синожаты. Синожаты и есть видение.   Не то аберрация зрения, не то вербальная галлюцинация, видение сводимо к специфическому набору литер, к некоторой иероглифике, за которой скрывается звуковая субстанция его имени. Половина дела назвать это «расцвеченно подвижным воздухом, порождающим из себя вещи». Колебания воздуха, вызываемые проговариванием имени, возводимые эхом в степень, и далее – в недоступные слуху безграничные коэффициенты, в сущности, есть тот текст, из которого дедуцируется образ местности. (И/или который редуцируется до образа местности.) Образно же и говоря, в явлении эха заключена потенциальная реальность того, что лишено голоса. Эхо дает ему шанс сказать о себе – себя «вы-сказать» и себя «вы-казать». То есть – «сказаться».   В этой пошедшей холмиться равнине, в этих бугрящихся взлобках и косогорах что-то и вправду имеется от древней силлабики, чья открытая через посредство эха ритмическая структура создает вокруг себя пространство и дает вообще представление о пространственности, в данном случае – местности, необходимое для построения физического знания о ней. Звуковой фактуре свойственно выветриваться и рассеиваться. Но и не оставаясь ограниченной звучащим проговариванием, она распространяется в фольклорной стихии (и в написанном) как топоним – часть топонимики.   Сохраняя тон грамматической неправильности изначального выражения, эхо все же не повторяет, а меняет звук. Оно деформирует lingua rustica ровно настолько, чтобы породить, словно вызванные поэтической необходимостью, метр и рифму, делая его странным. Не случайно географические названия, превращаясь в «слова-бубенцы», звучат, как мантры, и, как поэзия, чаще всего не переводятся. Финеци – почти-румынский эквивалент перевода, при всем желании выдать его за кальку, обозначает уже совсем другую местность – находящуюся за осененным крестами церкви, крестоносным, горизонтом. В противоположной от Синожат стороне.   Для самих Синожат же «предельным случаем», как, скажем, именно в случае «предела-языка- как-Вещи-в-своей-немоте: видения», являются Каменци. Насколько о них можно судить понаслышке, это – место, где оптические превращения уже не в состоянии переходить в превращения акустические, – которое, к тому же, можно классифицировать как некий дорефлективный образ. Каменци – это выпавшее в осадок эхо: карпатская галька. Оно же – место, где коса нашла на камень. Верхний его экстремум отмечен на высоте 215 метров над уровнем моря.   Если не в общем, то в частном, этим очерчивается понятие топоса речи, где в сумраке дола субъект высказывания произносит то, что эхо отваживается выговорить его губами как свое имя – Синожаты. Всякий новый раз, нашептанное на ухо в виде «пения лесного», «тишины степной», оно звучит не как передразнивание, ни как тавтология, но как потакание. Возможно, из чувства солидарности.   Эта членораздельная, без каких бы то ни было синтаксических лазеек и риторических уверток, «артикуляция понятности» (ибо, кажется, лучше невозможно сказать и сейчас) напоминает нам (*школьные) детские годы схоластики* – чтение по складам: от первого лица – через подобие то ли инфинитива, то ли императива – к форме неопределенно-личной. «О чем они, эти губы?»  

2005